Микеланджело: очная ставка со зрителем

13.09.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

Выставка рисунков Микеланджело, недавно открытая в Британском музее, вызвала ажиотаж. По субботам выставка будет работать до полуночи, чтобы пропустить всех желающих. Этот факт заставляет задать сразу два вопроса – чем и как живет нынешняя публика и что подогревает ее страсти, и второй – почему Микеланджело? Впрочем, взваливать на Микеланджело ответственность за очередной публичный ажиотаж, как это делает один из критиков – Теодор Рабб, профессор Принстонского университета – быть может, и не стоит. Лондонская публика обладает уникальной отзывчивостью на все события культурной жизни. Она ломилась на сомнительную «Сенсацию», стояла в очередях на выставку Клода Моне, неистовствовала на двойной выставке Пикассо-Матисс. Теперь вот Микеланджело. Вместо него это мог бы быть Мемлинг, Ван Эйки, Рублёв, Уорхол – практически кто угодно из довольно большого списка великих и не очень.

Но раз уж на сей раз перед публикой – Микеланджело, то попытка Рабба уловить в этом титане Возрождения (черт с ним, с клише, не выдумывать же всякий раз что-нибудь новое, титан и есть) какой-то особый смысл – оправдана.

Дело ведь не в том, что он Титан, а в том, как он относится к этой сходящей по нему с ума публике. Практически он её не видит, не замечает, совершенно о ней не думает.

Рабб пишет, что Микеланджело всегда был очень внимателен к заказчикам и старался выполнить их требования. Но при этом все его варианты оставались в границах его собственного интереса и в этом интересе доминировали, пожалуй, две основные темы – бесконечные повороты мускулистого человеческого тела (обычно мужского) и неизменное спокойствие в сценах, где сами эти тела представлены в драматических напряженных позах.

Рабб с горечью замечает, что Микеланджело, как и Леонардо, делал массу рисунков для себя – это была его лаборатория. Из 10 тысяч (такова примерная оценка) до нас дошло 600. Остальные он безжалостно уничтожил. Но не в припадке какого-нибудь сумасшествия. Нет. Спокойно, просто, как споласкивают реторту после очередного опыта. Надо полагать, что все десять тысяч были шедеврами. Ведь для нас рисунки Микеланджело это то, выше чего не может прыгнуть графическое мастерство. Видимо, он смотрел на это иначе, и не жалел их, уничтожая тысячами. Не они маячили перед его взором. Он искал что-то за ними, но что?

Почему его так привлекало это мускулистое тело? Страшный суд в Сикстинской капелле производит чуть ли не комичное впечатление. Прямо атлетическая сборная или, как язвит Рабб, – «фитнесс-центр». Эротизм, наслаждение? Ни в коем случае. Суровость его фигур неподражаема. Никакой слащавости, сентиментальности, эротизма, чувственности. Или нет, постойте. Может быть, это просто иная чувственность, некая мыслительная чувственность, некий особый контакт, некий вызов? Микеланджело вызывает из небытия фигуры людей, как формулы какого-то таинственного шифра. Микеланджело ищет некий ключ. Подбирает ключ к какой-то тайне. Он не шедевры музейные плодит. Он ищет отмычку. Для кого? Для себя.

Незадолго до Микеланджело так испытывали человека с точки зрения его пропорциональной схемы. Вписывали «витрувианского» человека в круг и квадрат, исчисляли его пропорции. Так его резали анатомы. В том числе и Леонардо. Человек как модель космоса был не просто загадкой дельфийского оракула, он был воплощенной тайной бытия.

Но ведь Микеланджело его не вписывает в идеальные фигуры, он просто изображает его в каких-то драматических позах полных величайшей уравновешенности и спокойствия. Видимо именно в этом он и видел тайну бытия – единство противоположностей, спокойствие бури («как будто в бурях есть покой»), да, именно в бурях, можно сказать – только в бурях – и есть покой, если судить по рисункам Микеланджело. Внешне сдержанный, он искал подлинного покоя, в счастьи ему было отказано. В этих поисках, однако, – столько же труда ума, сколько и чувств, пластической интуиции. Пластика тела не хуже геометрии Космоса говорит о неких тайне и шифре. Рисунки Микеланджело – это экспериментальные установки, выкладки особой пластической и динамической логики. Микеланджело не просто видит человека, он пытается найти такую позу, которая, как ключ, откроет тайну бытия.

И вот публика, являясь на выставку, смотрит на эти опыты, где один человек испытывает самую идею человека (в особом ее понимании) для открытия тайны бытия, при том – именно человеческого же бытия. Трояковидное бытие человека на этих рисунках остается совершенно безучастным к толпам, пришедим сюда с Грейт Рассел стрит. Они видят Микеланджело и его рисунки. Он людей не видит.

Микеланджело не поддается очной ставке. Люди уходят. А он продолжает свою работу.