Новая невидаль

07.09.2006

Автор: [Александр Раппапорт]

Рубрика: Публикации сотрудников ГЦСИ

В середине прошлого века Зигфрид Кракауэр в своей «Теории фильма» возводил киноискусство к фотографии. По его мнению, никакие режиссерские ухищрения, никакая игра актеров, никакие декорации и эффекты не могут сравниться по силе с убийственной мощью запечатленной на фотоснимке реальности. Реальности в ее неисчерпаемой случайности и бесконечности ее подробностей, превышающей все, что может успеть сообразить и увидеть наше неповоротливое мышление. Мгновенное отображение всего – как того что мы знаем и понимаем, так и того, что мы еще не понимаем, делало в глазах Кракауэора именно фиксацию реальности «так как она есть» самым сильным или даже несравнимо сильным средством визуального и интеллектуального воздействия. Больше всего его поражали случайные снимки и фоторепортажи с войны, где ни объекту нет дела до фотографа, ни фотографу до зрителя, где все сжато в бесконечность этого мгновения, в котором есть Все, а что там – пусть разбираются те, кому посчастливится выжить.

Эта сильная точка зрения была позднее поколеблена двумя соображениями.

Первое состоит в том, что мы видим только то, что знаем, или, как это называет Поль Вирильо, «предвидим». Видеть – значить предвидеть, то есть заранее знать, что можно увидеть. Зрение в соответствии с феноменологической концепцией Гуссерля не просто интенционально, то есть направлено на свой объект, в чем оно проявляет свою причастность к сознанию, но и интенционально априорно. Оно заранее знает , что хочет и может увидеть и только в этом случае оно и видит это, то есть реальность. Иными словами, реальность для того, чтобы быть увиденной вовне – сначала должна сформироваться внутри в с самом сознании. Человек – вопреки убежденниями В.И. Ленина – не столько отражает внешний мир, сколько проецирует его изнутри своего мозга, что быть может интуитивнео чувствовали те художники Ренессанса, которые наделяли «луч зрения» направленностью из глаза на объект, а не наоборот.

Впрочем, отчасти это отмечал уже и сам Кракауэр. Он приводит пример реакции африканцев какого-то племени на показанный им европейский фильм. Из разговоров аборигенов авторы вдруг поняли, что речь идет о какой-то курице, которой, по мнению авторов, в фильме не было. И только после скрупулезного анализа кадра за кадром они ее заметили, случайно попавшую в объектив. Но для местных жителей только она и была чем-то знакомым и понятным. Ее они и увидели.

Второе соображение Кракауэру было едва ли доступно. Ибо это соображение отмечено и подсказано самой последней фазой развития техники производства изображений и зрительного опыта. Все больше в современном мире человеку демонстрируют некие картины и образы, которые не отражают реальности, а сконструированы в лабораториях и компьютерах. Разного рода оптические метаморфорзы, свето-цветовые эффекты, замедления и ускорения, гигантские увеличения мелочей и сжатые до невразумительной точки реальности, трансформация всех видов изображений в точёный орнамент и создание орнаментальных структур из реальных фотоизображений, например, человеческих лиц. Мощность этого агрессивного визуального фона оказалась сильнее той «реальности», которая так поражала Кракауэра. Парадокс же состоит в том, что новый человек, человек ХХI века, привык как бы видеть эти новые зрительные образы вопреки тому, что он совершенно не знает, «что» они значат и вообще, есть ли что-нибудь за ними вроде старого понятия «объекта», эти зрительные образы синтезированы каким-то другим мозгом. Они не увидены, они построены из каких то формул и схем, процессов в компьютерных блоках, они становятся видимыми, но они не соответствуют ничему ни в какой реальности. Они, как говорят теперь, – виртуальны. Виртуальная реальность началась с небольших фокусов, частностей типа анаморфоз XVII века. Но со временем и с ростом мощности технических оптически и визуальных средств она набирает все большую силу.

Что же получается, и что можно ожидать в перспективе?

Совершенно новый мир фантомов, виртуальную зрительную фантоматику, свободные от значений и объективности образы какой-то среды, о которой не скажешь, что она существует независимо от человека, но о которой не скажешь и что она ему принадлежит. Это совершенно новый тип аттракциона на почве рефлексии, когда глаз видит то, что сотворила не реальность вещей в себе, а некий коллективный мозг самого человека, некая порождающая система априорных возможностей бытия, не имеющая никакого отношения к старушкам «природе» и «истории».

Тут конечно можно было бы говорить о феномене технической дезантропоморфизации мира, если бы не тот факт, что все это сделал сам человек и его машины, «машины зрения», как называет их Вирильо, или «машины видения», как предпочел бы их назвать я (возможно, что французское La Machine de Vision, переведенное в русском издании книги Вирильо А.Шестаковым как «машина зрения», можно перевсти и как «машина видения»).

Стоит отметить, что тут нет никаких иллюзий. Эти виртуальные миры не иллюзорны, ибо иоллюзия это всегда лишь подстановка одной реальности вместо другой. Когда же нечто ставится на место реальности, но само по себе к ней не имеет никакого отношения, то это не иллюзия.

«Поэзия вся – езда в незнаемое», – говорил В.В.Маяковский. Следуя этой формуле, мы должны были бы считать всю это виртуальную цветомузыку поэзией. Но для тех, кто был знаком со старым смыслом слова поэзия, хотя бы по творениям самого Маяковского, с этим едва ли согласится. Это некий новый феномен. И сколько бы мы себе ни твердили, что ничто не ново под луною, кажется, что тут мы споткнулись обо что-то действительно новое.

Из известного ближе всего к новой виртуальной феноменологии зрения можно отнести орнамент. Однако, орнамент прошлых эпох как то уживался с предметной реальностью.

В архитектуре орнамент сливался с реальностью, создавая сложные реально-виртуальные симбиозы симметричной реальности. В XX веке взаимодействие орнамента с его симметрией и реальности, в ее фотографичности, стало предметом исследования М.Эшера. Но его эксперименты все же ограничивались парадоксами. То есть постоянно взывали к критической способности сознания и мышления. Тем не менее, Эшер как бы предугадал и выход виртуальности за эти пределы. Ныне в рекламе, телевидении, архитектуре этот выход виртуальности за пределы реальности сам становится новой реальностью? Или действительностью?

Что сулит этот джин, вылетевший из электрнонно лучевой бутылки нам и нашим внукам?

Пора задуматься.